– Аленка, – негромко позвал Егор, – я приехал!

   Жена обернула испуганное и радостное лицо, из ее подола градом посыпались пупырчатые окатыши.

   – Потолстела-то как!

   Целуя в душистый затылок, Егор огладил ее тугой живот и высоко взошедшие груди. От душного тепла парника и ее долгожданной близости стронулось сердце и загудело в костях.

   – Ну что, боярыня, скоро?

   – Не скоро, боярин... Отпусти, увидят, – шутливо отмахивалась Алена.

   Севергин вынул из ее ладони колючий символ семейного счастья и захрустел.

   Вдвоем они вернулись в горницу. На столе шуршал упаковками Рыжик. Кот по кличке Якудза, дергая усатой мордой, уминал ветчину.

   – Кот скребет на свой хребет! Кыш! – прикрикнул Егор и замер, пораженный.

   У окна на толстых бельевых веревках покачивалась расписная зыбка. Перед отъездом в Москву он собрал ее из липовых дощечек, дугами вывел торцы и «оплавил» края. Ожидая его возвращения, Алена разрисовала «лодейку» добродушными конями и задумчивыми райскими сиринами. «Душа прилетает из Ирия, потому и всякий младенец глаголет на ангельском языке...» – вспомнил Севергин «бабкино предание».

   – Говорят, что качание в зыбке развивает вестибулярный аппарат, – с робкой улыбкой объясняла Алена свою материнскую причуду. – Новгородцы и поморы приучались к шторму еще с колыбели...

   – А мы в космонавты будем готовить! – Егор с нежностью посмотрел на жену. – Художница ты моя!

   Пять лет назад Алена приехала в Сосенцы реставрировать «старину», да так и осталась. И случай такой – не диво, и до нее приезжали за лаптями и прялками дамы тонкого вкуса, искусствоведы из Москвы и Питера, и в здешнем таинственном пейзаже, в заповедной глуши, открывали доселе неведомое. Очарованные тишью и ладом, они оставались зимовать в деревенских избах, учились ткать на кроснах и сучить пряжу, а после выходили замуж за местных пастухов или плотников и навек пускали корни в северную землю.